Россия как тюрьма, текст, судьба

13-12-2017

Возвращение домой – так можно назвать чешское издание воспоминаний Гелены Фришер о советском ГУЛАГе. Книга «Дни моей жизни» была написана по-русски в Москве, и в Чехословакию ее создательница никогда не вернулась. Теперь чешским читателям возвращают автора пронзительного произведения о потере родины и свободы, о бесконечности страдания, которое оказалось длиннее, чем жизнь.

На надгробии Гелены – Хеллы Фришер на Введенском кладбище стоят три даты: 1906 – 1937 – 1984. Момент ареста стал той точкой, после которой мир для нее уже никогда не был прежним. Для сталинской репрессивной машины она была идеальной жертвой – чешская еврейка, коммунистка, получившая незадолго до ареста советское гражданство, жена иностранного инженера, который вскоре будет расстрелян.

Книга «Дни моей жизни», фото: Катерина АйзпурвитКнига «Дни моей жизни», фото: Катерина Айзпурвит «Всякие есть поезда, всякие есть вагоны. Есть и вагоны ЗАК. В них нет ни сидячих мест, ни лежачих. Есть только пол и узкое окошко за решёткой, под потолком. Оно снабжает вагон не светом, а воздухом. Источник света – свеча, прикреплена над ведром воды, тоже высоко. Восковые слезы в медленно-унылом ритме падают в воду. Вода выдается каждому по кружке. Утром – кружка, вобла и хлеб. Вечером – хлеб и кружка. Как бесконечно далеко от начала дня до начала ночи! Мчится ли поезд или ползет – неизвестно. Но это неважно, важно другое: долго ли еще? И куда, куда же?.. В тишине бессонной ночи отчетливо слышны размеренные шаги конвойного в тамбуре. Стук колес, стук винтовки. Стук… стук…»

Возвращение Гелены Фришер на родину начинается с восстановления ее биографии. Директор Славянской библиотеки Лукаш Бабка решил вернуть чешской литературе написанную ею книгу, а русист Алена Махонинова – связать разорванные нити ее биографии, где не точна даже дата рождения.

До замужества Гелена носила фамилию Гласс, родилась в еврейской семье, в моравском городке Простейов; московские друзья Хеллы называли местом ее рождения Брно. Отец, некогда успешный фабрикант, погибнет в 1942 г. в Терезине. И он, и старшая сестра Алице будут уверены, что Гелена расстреляна в СССР в 1937-м. После войны Хелла безуспешно будет пытаться найти сестру через Красный Крест. В послесловии к книге Алена Махонинова цитирует строки письма Гелены 1977 г. к подруге, Тамаре Петкевич: «Нет, нет, о моей сестре Lilly (Alice) не может быть и речи, она меня 40 лет назад похоронила, считая меня виновной во всем этом трагическом конце, и она права, это мой фанатизм сгубил нас… кто мог знать тогда, когда все казалось таким верным правильным, справедливым…»

«Мой фанатизм нас погубил»

Гелена Фришер, фото: Архив Алены МахониновойГелена Фришер, фото: Архив Алены Махониновой В 1931 г. в Кракове Гелена Гласс заключила брак с Абрахамом Фришером, уроженцем польского городка Освенцим… Вскоре Фришер попал за решетку за распространение коммунистической литературы на краковской фабрике, где он работал инженером. Его молодая жена вступила в компартию еще в годы обучения в Вене. Одна из многих легенд, связанных с Фришерами, гласит, что после потери работы в Кракове они могли уехать в Аргентину, однако по предложению Клемента Готвальда отправились в Советский Союз.

Когда они приехали в Москву, точно не известно. Гелена на допросе укажет 1932-й как год приезда мужа. В Москве Абрахам работал на «Москабеле», занимался оборудованием Московского метрополитена, Хелла преподавала немецкий язык. Фришеров поселили в доме работников Коминтерна в Телеграфном переулке, считавшимся привилегированным – ведь там были отдельные ванные комнаты! В 1937-м в «доме для иностранцев» начались аресты – одними из последних забрали Фришеров.

Абрахам вскоре был расстрелян, Хелла получила приговор – десять лет лагерей в Коми, потом ссылка, без возможности жить в каком-либо крупном городе. В неволе Хелла провела 19 лет. В лагере ее спасла работа в самодеятельном кукольном театре, организованном заключенными – литераторами, оперными солистами, журналистами, получившими в свое время образование в европейских столицах.

Гелена Фришер, фото: Архив Алены МахониновойГелена Фришер, фото: Архив Алены Махониновой «Приехал недавно созданный единственный лагерный кукольный театр. Руководила им заслуженная артистка Рената Дамян. Ты – чешка. Ты знаешь и любишь театр кукол… Спектакль-концерт был очень удачным. Такого истинного веселья среди лагерной публики ты не могла припомнить. Как забавна была кукла-певица Рыдал-Цыганская! А "огородные" частушки с припевом: "Топор – рукавицы, рукавицы да топор"! Текст составил Лёня. (Он – бывший редактор крупной областной газеты), а музыку подобрал Данилов – врач и пианист. Куклы и декорации – работа скульптора Бруно – отличные, если учесть, что фактически здесь никто не знал куклу, ее устройство, технику. Зато знали, вернее, постигли, ее обаяние. С тобой заговорила худрук театра: "Мы собираемся ставить "Соловей" по Андерсену. Текст уже почти готов. Музыку Данилов сочинил прелестную. Могли бы вы набросать эскиз костюма для меня, ведущей, перед сценой?"»

Хелла занималась драматургией, в после выхода на свободу – переводами с чешского и немецкого – в театре им. Образцова до сих пор идут пьесы в ее переводе. В 1956 году ей удалось вернуться в Москву, где ей как реабилитированной выделили комнату. Работала на кукольной фабрике.

«Как это возможно, что я еще жива?»

Книга «Дни моей жизни», фото: Катерина АйзпурвитКнига «Дни моей жизни», фото: Катерина Айзпурвит Сначала вернуться в Чехословакию ей не позволили, потом у нее уже не хватило на это душевных сил. Первое издание ее книги вышло в Москве в 1989 г., спустя пять лет после смерти автора.

Как вспоминала ее лагерная подруга, жившая с ней вместе в ссылке, не застав Хеллу в их общей комнате, она шла на вокзал. Хелла всегда была там – ждала поезда на Прагу. Но из Коми поезда в Чехословакию не ходили.

Стихи Хелла писала по-немецки.

И вот последняя капля упала в чашу
и преобразила содержание в яд.
Горький напиток еще не коснулся губ.
Тем не менее сердце занемогло, застыло -
Оно больше не впустит никаких страданий
судьба и чаша до края переполнились.

1947, пер. Феликса Розинера

О первом чешском издании книги Гелены Фришер «Дни моей жизни» мы беседуем с автором послесловия, русисткой Аленой Махониновой.

– Что эта книга даст чешскому обществу? Чем она может оказаться важна?

Алена Махонинова, фото: Катерина АйзпурвитАлена Махонинова, фото: Катерина Айзпурвит – Для некоторых читателей она по мир советских репрессий, кроме того, я надеюсь, что эта книга откроет для них замечательного чешского прозаика, потому что для меня проза Хеллы Фришер – это не только лагерные воспоминания, но и прекрасная проза. Жаль, что этот автор реализовал себя только в одном произведении, и что не сохранились в оригинале ее стихи.

– Почему Фришер писала по-русски? Ведь родными языками для нее оставались чешский и немецкий. В своем послесловии вы напоминаете слова самой Хеллы, которая неоднократно повторяла, что "русский всегда оставался для нее немного чужим".

– Думаю потому, что изначально этот текст создавался для ее друзей, и для Хеллы это была своего рода терапия – написать обо всей своей боли, чтобы как-то ее изжить. Так что для друзей она писала по-русски. Когда рукопись попала к издателю, ей помогал готовить книгу к печати редактор. Она, конечно, прекрасно говорила по-русски, хотя у нее встречались чешские слова, а когда она писала, отдельные буквы выходили по-чешски, но все равно это был, конечно, русский язык – прекрасный, особенный… Так что она писала, в первую очередь, для друзей, а уже потом – для более широкого круга читателей.

– Так что, вы ставили перед собой задачу вернуть эту писательницу на родину, куда физически она уже никогда не попала?

– Да, и очень важно, что судьба Хеллы Фришер связана с именем выдающегося чешского прозаика Иржи Вайля. Ведь это изначально содержит сенсацию – она – Ри Густавовна, героиня произведения Вайля «Москва – граница», из-за которого его преследовали, которое он долго не мог издать. Долгое время думали, что Хелла была расстреляна, и только позже выяснилось, что она жива и сама написала замечательную книгу. Были и другие догадки – что в Чехословакии она была возлюбленной известного поэта Иржи Волькера.

– А это апокриф?

– Трудно сказать – никто не мог это ни подтвердить, ни опровергнуть. Возможно, что-то сохранялось в воспоминаниях ее московских друзей, однако Хелла скончалась в 1984 г., так что с тех пор прошло более 30 лет.

– Все же этот текст – не совсем обычное для современной Чехии чтение. С каким чувством молодой человек, который не помнит даже времена социализма, откроет такую книгу?

– Я думаю, что это – настолько хорошая, откровенная проза, что она будет понятна любому читателю. Не так важно, что это – про советские лагеря, это – про боль человека, про его страдания, которые существуют всегда, вне времени, вне конкретных обстоятельств.

Фото: Архив Алены МахониновойФото: Архив Алены Махониновой «Какое число сегодня? Какой месяц? Какой день недели? Вроде всё остановилось или идет "пятое через девятое", как говорят чехи. Беспорядок. Но в этом беспорядке свой метод, скрытый, направленный к тому, чтобы обезличить людей страхом, неизвестностью и сознанием полной беспомощности. Но были какие-то неправильные расчёты в этом методе: страх, ютившийся где-то в тебе и вокруг, постепенно вызывал протест против себя самого, против страха. Этот внутренний протест укреплял сильных, выпрямлял слабых. Он стал могучим, непобедимым инстинктом, светом, идущим изнутри. И вы, отверженные, нищие, вдруг стали почти богатыми. Вы удивлялись ярко серебряным звездам, северному сиянию… всё меньше говорили о тоске, холоде, болезнях и голоде. Вы были рады тому, что не разучились радоваться… И ты иногда пела. Твою чешскую колыбельную "Листочек дубовый", все уже сами себе напевали перед сном, как много лет тому назад напевала тебе старая няня Матильда».

– То, что Гелена была чешкой, откладывало отпечаток на ее жизнь, и этот «чешский элемент» был важен и во время всех ее лагерных лет...

Лукаш Бабка, Алена Махонинова и Мария Штипкова на презентации книги, фото: Катерина АйзпурвитЛукаш Бабка, Алена Махонинова и Мария Штипкова на презентации книги, фото: Катерина Айзпурвит – Это важно, потому что она постоянно ощущала себя каким-то изгоем, ведь сначала она плохо говорила по-русски. Так что ей всегда было приятнее находиться рядом с иностранцами, у которых был все же другой взгляд на происходящее, и с людьми, говорившими по-немецки, у которых за плечами был опыт европейской культуры, как у Александра Осиповича Гавронского. Для Хеллы, вообще, люди были очень важны, важно было находиться в окружении людей, и это ее спасало. Дружба, кажется, была самым главным в ее жизни, по крайней мере, такой вывод я делаю на основании ее книги, ее писем, из рассказов ее друзей.

– Вы продолжаете изучать жизнь Гелены Фришер, и это издание не ставит точку в вашем исследовании?

– Разумеется, ведь «белых пятен» еще очень много, и я надеюсь, что их удастся заполнить. Мне почему-то очень близка судьба Хеллы. Я прожила 10 лет в России, и мне кажется, что это – страна, где человек никогда не знает, что с ним может случиться. Ведь Хелла тоже ехала в Россию не в ГУЛАГ, она ехала работать. Книга Вайля «Москва-граница» тоже очень хорошо описывает Россию, и многое оттуда применимо к сегодняшней российской действительности. Так что для меня это стало очень личной историей.

Гелена Фришер, фото: Владимир Богатырев, Архив Алены МахониновойГелена Фришер, фото: Владимир Богатырев, Архив Алены Махониновой – Вы считаете, что книга Гелены Фришер делает объемнее портрет России не только ХХ, но даже начала XXI века?

– Безусловно. И для меня воспоминания Фришер вместе с романом Вайля образуют единое целое, из которого тоже получается портрет России.

– «Дни моей жизни» Гелены Фришер – это чешский «Крутой маршрут» Евгении Гинзбург?

– Это нельзя сравнивать, поскольку у Евгении Гинзбург это, скорее, описание, а Хелла – это проза, и я настаиваю, что лагерная документалистика в ее книге все же уходит на второй план.

– Если вы участвовали в работе над переводом, то чувствовали ли вы в русском оригинале этот «гул чешского языка» на заднем плане текста? Ведь в какой-то степени это – обратный перевод – свой чешский автор изложила по-русски, а потом это было переведено снова на чешский.

– Я намеренно не участвовала в работе над переводом, потому что просто не могла представить этот текст по-чешски. Я переводчик, но не могла работать над этой книгой, потому что слишком много вносила бы туда себя. Книгу переводила Радка Рубилина, это – ее работа, и мне не хотелось в нее вмешиваться. Так что мне самой интересно, как она переводила с русского, с чешским «на заднем плане».

«Что же дальше? Сколько и чего можно ждать?.. Вдруг стало темнеть все вокруг меня. И сразу наступила ночь… Домой меня вели под руки. Два дня я лежала в тишине в безлюдном бараке. Какая она была добрая, эта тишина, и как мало пугала слепота! Не видеть — было почти спасением. Я начала сочинять вслух:

Как нужен друг,
Когда не знаешь ты,
Куда податься...

Не получалось. Тогда я стала напевать тихо моцартовскую колыбельную. Несколько слов по-чешски, несколько по-немецки, несколько по-русски...»

13-12-2017