Радиогазета Мариной Цветаевой никто не интересовался …

Круглый стол, «Мир книги»: Евгения Доброва, Томаш Гланц и Иван Толстой (Фото: Лорета Вашкова) Драматизм эмиграции поставил во главу угла полемики, к которой пригласил гостей из России и чешских русистов, редактор радиостанции Свобода/Свободная Европа Иван Толстой.

Иван Толстой:

...потому что у оставшихся в России людей не всегда жизнь оказывалась драмой, а вот каждая эмигрантская судьба, каждая - это драма, потому что каждый лишится своей страны. Что такое для нас как для читателей эмиграция, зачем мы читаем эмигрантские книги и что мы из них выносим?

Круглый стол, «Мир книги»: Евгения Доброва, Томаш Гланц, Иван Толстой и Евгений Попов (Фото: Лорета Вашкова) Писатель Евгений Попов:

Я полагаю, что это, конечно, все красиво, что вот люди в СССР – какие-то – избежали драмы, а любая эмигрантская судьба была драматична… Я полагаю, что и у каждого советского человека – без исключения, начиная с товарища Сталина и кончая Солженицыным, была драма личная, и Родины лишились все. Потому что Родина была Россия - одни оказались в Чехии, другие в Аргентине, Парагвае, а третьи – в СССР. Не думаю, что там была хотя бы одна счастливая судьба, в этом смысле.

Почему Евгений Попов начал читать эмигрантскую литературу еще во время советской власти?

Фото: ЧТК «Мне хотелось знать вообще, что, собственно говоря, происходило, потому что то, чему нас учили – в лучшем случае, вырабатывался черно-белый взгляд на действительность. Казалось, с одной стороны, красное, с другой стороны – царь на коне едет и шашкой машет. Только потом начинаешь узнавать, какой спектр был – и белого движения, и эмиграции».

Чешский славист и доцент Карлова университета Томаш Гланц обратил внимание на трудно объяснимые обстоятельства по отношению к представителям русской эмигрантской волны, а именно:

Фото: ЧТК «Невероятная изоляция, в которой находилась эмиграция в чехословацкой среде. Это же поразительно: здесь долгие годы жил, действительно, один из самых важных поэтов европейского модернизма Марина Цветаева, которая осталась абсолютно незамеченной. О ней никто не писал, ею никто не интересовался, не приглашали на беседы с читателями, не делали с нею интервью, не издавали в переводах на чешский язык. Это, конечно, очень яркий пример, поскольку Цветаева – автор мирового значения, но это касается всего явления: общение с местной средой было очень ограниченным, минимальным и это поражает. Как это возможно, как это случилось?»,

- задается тревожным вопросом Томаш Гланц, стремящийся найти путь интерпретации авторства в каждом индивидуальном случае, который как правило драматичен. Драматичен, по его словам, иначе, чем, к примеру, судьба автора, оставшегося среди красного террора двадцатых годов в России.

К «Миру книги» мы еще вернемся на этой неделе.